Над голубыми глазами, неизменно сверкавшими холодным огнем, , кустились светлые брови. Он был прусский аристократ, надменный и властный, но мать его была польская графиня...
Именно так: "Подружись". Внизу телефонный номер. Я возил безногого парня и его мать по всей округе. Мы побывали на всех обзорных площадках, во всех музеях...
Третий возился с машиной. Он поднял капот, затем вернулся к водителю. Ему нужен был ключ. Он открыл багажник, заглянул внутрь, закрыл, вернул ключ и двинулся вперед, туда, где метрах в тридцати от машины между двумя глядящими друг на друга КПП стоял одинокий часовой - почти квадратная фигура в мешковатых брюках и сапогах. Они о чем-то заговорили, исполненные уверенности, в ослепительном свете прожекторов. Затем небрежно махнули машине. Машина подъехала к ним и остановилась посреди дороги. Они обошли ее кругом, опять о чем-то потолковали. Наконец с явной неохотой позволили ей пересечь границу с Западным сектором. - Мистер Лимас, это ваш человек? - снова спросил американец. - Да, это он. Подняв воротник куртки, Лимас вышел на улицу. Дул ледяной октябрьский ветер. И тут он увидел толпу. В домике забываешь о них - недоумевающих, озадаченных лицах. Так выглядят беспомощные свидетели дорожной катастрофы: никто не знает, что произошло, никто не знает, можно ли прикасаться к телу. Между лучами прожекторов пробивался то ли дым, то ли пыль - вибрирующая пелена в рамке света. Лимас подошел к машине и спросил: - Где он? - За ним пришли, и он скрылся. Он взял велосипед. Про меня они ничего не знали. - Куда он отправился? - У нас была квартирка в районе Бранденбургских ворот. Над рестораном. Он держал там кое-что - деньги, бумаги. Думаю, он поехал туда. А потом будет переходить. - Сегодня ночью? - Он сказал, что сегодня. Остальных всех взяли - Пауля, Фирека, Лендзера, Заломона. У него мало времени. Лимас молча уставился на нее. Потом спросил: - И Лендзера тоже? - Прошлой ночью. К Лимасу подошел полицейский. - Вам придется отъехать отсюда, - сказал он. - Запрещено загораживать дорогу. - Пошел-ка ты... - бросил через плечо Лимас. Немец заметно напрягся, и женщина сказала: - Садитесь в машину. Давайте доедем до угла. Он сел рядом с ней, и они медленно поехали к ближайшей развилке. - Не знал, что у вас есть машина. - Машина мужнина, - равнодушно объяснила она. - Карл, конечно, не говорил вам, что я замужем? - Лимас молчал. - Мы с мужем работаем на оптическом заводе. Они позволяют нам заниматься бизнесом. Карл назвал вам мою девичью фамилию. Он не хотел, чтобы я.., чтобы я связывалась с вами. Лимас достал из кармана ключ. - Вам надо где-то остановиться, - сухо сказал он. - Вот ключ от квартиры на Альбрехт-Дюрер-штрассе, рядом с музеем. Номер 28-а. Там есть все, что вам может понадобиться. Я позвоню, как только он появится. - Я подожду его вместе с вами. - Я тут не останусь. Поезжайте на квартиру. Я вам позвоню. Не имеет смысла ждать его здесь. - Но он будет переходить здесь.
... Даже собственный его сын, рассудительный Телемах, был не совсем таким, как хотелось бы Одиссею; правда, был он и старше, чем казалось отцу. Он делал, что велел ему Одиссей, и ни разу не излетело слово противоречия из ограды его зубов. Но в своих долгих странствиях Одиссеи научился читать в душах людей и замечал, что у сына есть собственные взгляды на некоторые вещи; и это его огорчало. И жена его, разумная Пенелопа, без сомнения, таила от него в душе некие воспоминанья и чувства. Потому что в долгие годы разлуки она, уж конечно, не раз приглядывалась к женихам, размышляя, кого ей избрать, если супруг ее еще долго пробудет в безвестности. А среди женихов были юноши могучие, прекрасные на вид, богатые и разумные. Одиссей подслушал, как некоторые служанки болтали, будто благородная Пенелопа смотрела на жениха Амфинома не так уж неблагосклонно. И если потом Одиссей, не долго думая, повесил служанок под стропилами кровли, так что они, как длиннокрылые дрозды, попавшие в сети, повисли, тихонько раскачиваясь взад-вперед, то сделал он это затем, чтобы положить конец таким толкам, ибо для слуха его они были мерзки. Но про себя он упрекал Пенелопу за то, что никогда не говорила она о временах женихов. Но облака, омрачавшие порой мирный покой его духа, рассеивались, стоило ему подумать о том, как благополучно окончились все его похожденья, странствия и беды. Ныне все злое исчезло в пучине шумящего моря, а ему досталась слава, такая слава, какой теперь, после смерти Ахилла, не был вознесен ни один из людей земнородных. Часто в сердце своем сравнивал он свою славу со славой Ахилла. Того почитали, как бога, ибо он был величайшим героем средь войска ахеян. Но выше бранной славы казалась многоопытному Одиссею слава мудрого, разумного, изворотливого мужа, в том же, что со времен Прометея и Дедала никто не прослыл более хитрым, изобретательным и прозорливым, чем он, Одиссей, сомнений не было...
