- Понятия не имею, где они встретились. В Нью-Йорке, ко- нечно, но вот где именно? Она на пять лет моложе меня - ей только семнадцать, и общих друзей у нас нет...
У нее были медные волосы, подстриженные под пажа, - по-моему это так называется, - и голубые глаза. Знаете, такие, которые кажутся близорукими, а видят куда лучше, чем вы думаете...
Улица повернула и повела их мимо желтых стен университета. "Демократы! Барона прессы на виселицу!", "Мир принадлежит молодым!", "Пусть последыши английских лордов просят подаяние!", "Акселя Шпрингера - на виселицу!", "Да здравствует Аксель Шпрингер!", "Протест - это свобода!". Эти лозунги были напечатаны студентами вручную с деревянных колодок. Кроны деревьев сверкали над ними грудой осколков зеленого стекла. Освещение здесь было ярче, полицейских - меньше. Оба пешехода продолжали идти вперед, не убыстряя и не замедляя шага. Первый шел деловито, даже озабоченно. Походка его, хотя и быстрая, казалась неловкой и какой-то нарочитой - походка немецкого бюргера, исполненного сознания собственного достоинства и внезапно сошедшего с привычных высот. Он шел выпрямившись и часто энергично взмахивал руками. Знал ли он, что его преследуют? Голову он держал высоко, как человек, облеченный властью, но власть была ему не к лицу. Притягивало ли его нечто увиденное впереди или гнало вперед что-то оставленное позади? Быть может, страх не давал ему обернуться? Но человек с положением не вертит зря головой. Второй легко шел по его следу, невесомый в темноте, скользя сквозь тени, точно сквозь сети, как шут, который, крадучись, подстерегает придворного. Они вошли в узкий проулок. Здесь пахло прокисшей едой. И снова стены взывали к ним, на этот раз традиционно немецкой рекламой: "Сильные люди пьют пиво!", "Знание - сила. Читайте книги издательства Мольден!". И здесь впервые их шаги зазвучали в унисон, исключая возможность случайного совпадения, бросая вызов. Здесь тот, что впереди, по-видимому, вдруг почуял сзади опасность. Всего лишь мгновенная заминка, нарушение четкого ритма его величественного движения, но она привела его к краю тротуара, куда не достигали тени домов. И он как бы почувствовал себя увереннее здесь, на свету, в лучах фонарей и под защитой полицейских. Однако его преследователь не отступал. "Приезжайте на встречу в Ганновере!" - вопил плакат. "Карфельд выступит в Ганновере!", "Приезжайте в Ганновер в воскресенье!". Промчался пустой трамвай с защитной сеткой на окнах. Послышались монотонные удары одинокого колокола, призыв к христианской добродетели в пустом городе. Теперь они снова шли вперед, но уже ближе один к другому, однако первый по-прежнему. не оборачивался. Завернули за угол. Перед ними на фоне пустого неба, точно вырезанный из металла, возник шпиль собора. Мало-помалу, будто с неохотой, зазвонили и другие колокола, и вот уже по всему городу разнесся нестройный колокольный разнобой. Благовест? Или воздушный налет? Молодой полицейский в дверях спортивного магазина обнажил голову. У входа в собор в красной стеклянной чаше горела свеча; к собору примыкала лавка, в которой продавались церковные книги.
... Он был лет пяти, маленький, крепенький. Вылез и, набычившись, встал перед матерью. -- А, ты был в малиннике!-- с облегчением произнесла она.-- Я думала, ты ушел к воде. Туда нельзя, ты ведь помнишь? Мальчик молчал и не двигался с места. -- Ну хорошо, пойдем домой,-- сказала мать чуть мягче,-- темно уже. Вон дедушка едет. Мальчик с хмурым видом медленно, нехотя двинулся к матери. На нем были курточка и брюки из толстой, грубой ткани, явно перешитые из старого мужского костюма. На дорожке он стал обрывать мохнатые лоскутья хризантем и пригоршнями бросать лепестки на землю. -- Что ты делаешь, перестань!-- сказала мать. Мальчик оставил хризантемы, и тогда она, вдруг пожалев его, сломила ветку с тремя-четырьмя бледными цветками и поднесла к лицу. Во дворе женщина хотела было бросить ветку, но рука ее дрогнула, и она воткнула цветы за пояс. Задержавшись у трех ступенек, мать с сыном стали смотреть на шагающих домой шахтеров. Маленький состав надвигался все ближе. Вот паровоз прополз мимо дома и остановился против калитки. Из паровозной будки высоко над женщиной высунулся машинист, коренастый, низенький, со шкиперской седой бородкой. -- Дашь мне чаю?-- спросил он женщину ласково и оживленно. Это был ее отец. Она сказала, что сейчас заварит, ушла в дом и тут же вернулась. -- Я не был у вас в воскресенье,-- начал седобородый машинист. -- А я и не ждала тебя,-- сказала дочь. Машинист поморщился, потом спросил все так же ласково и беззаботно: -- Так, стало быть, ты слышала? Ну, и что думаешь? . . -- Думаю, что очень уж скоро,-- ответила она. Мужчина с досадой дернул головой, услышав ее сдержанный упрек, потом заговорил просительно, но с затаенной жестокостью: -- А что прикажешь мне делать? Сидеть одному в пустом доме, что за жизнь для мужчины в мои года? И уж раз я снова решил жениться, не все ли равно -- раньше я женюсь или позже? Кому какое дело? Женщина повернулась и ушла в дом, ничего не сказав...
