о этого я остался лицом к лицу с самим собой, без выпивки, без наркотиков, без всякой возможности увильнуть, но лицом к лицу с чертовым Мной - стариной Дулуозом и бывали..
Это предопределило ее неуспех в гостиных и на балах, еще год она томилась в бальных залах на Понт-стрит, а затем успокоилась на том, что стала ездить с матерью по..
Каждый новый роман Джона Ле Карре становится событием ещё до того, как он прочитан, – такова устойчивая слава этого мастера. Вот и на этот раз: «Абсолютная дружба» – последнее произведение 72-летнего автора, создавшего когда-то бестселлер «Шпион, пришедший с холода», – вызвало во Франции едва ли не больший интерес, чем на родине писателя. Предметом его внимания и творческого вдохновения стали теперь глобализация и «новый американский колониализм». Ещё в январе 2003 года в опубликованной британским журналом «Таймс» статье «Исповедь террориста» Ле Карре утверждал: «Охватившее Америку безумие пострашнее того, чем были отмечены чёрные страницы её истории. И маккартизма, и охоты за ведьмами. Возможно, и более катастрофично, чем вьетнамская война».
С тех пор Ле Карре последовательно выступает против «неоконсервативной хунты», захватившей контроль над Соединёнными Штатами, и против её верного союзника Тони Блэра. Многочисленные статьи в газетах, открытые письма и коллективные заявления, которые он охотно подписывает, не смогли в полной мере выразить его гнев, что и побудило писателя обратиться к более привычному для него жанру романа, вызвавшему при огромном читательском успехе весьма умеренную реакцию прессы. Кое-кого покоробили, видимо, обнажённая искренность писателя, его исповедальность и мрачные предчувствия.
– Похоже, вас давно уже раздражают Соединённые Штаты. Что заставило вас ждать так долго, чтобы выразить открыто свой гнев?
– Меня с детства приучали к сдержанности, внушали, что надо остерегаться слишком бурного выражения чувств: именно это отличает воспитанного человека. В сущности, я за всю жизнь не позволил себе отпустить тормоза, рассказывая, например о своей работе в разведке – работе бессмысленной и бестолковой, пустой трате времени. Долгие годы я лгал, стыдясь своего происхождения, чтобы не смущать английское общество и не быть вышвырнутым из него. (Отец Джона Ле Карре неоднократно сидел в тюрьме за мошенничество. – А. В.) Я всегда чувствовал себя скорее актёром, чем человеческим существом. И лишь много позже понял, что нет никакого смысла скрывать свои чувства, что любые тормоза мешают быть самим собой и не дают возможности воспользоваться величайшим даром свободы – открытым, не скованным никакими условностями выражением своего «я».
– Что особенно вас угнетает ?
– Упущенные возможности. (Долгое молчание.) Это вопрос, на который очень трудно ответить. Иногда мне кажется, что я должен был писать совсем другие книги. И что я часто попадал в плен ложных идей и позиций. Я слишком долго задержался в своих симпатиях к Арафату. Это непростительно. (Долгое молчание.) Это совершенно непростительно. (Задумался.) В 1987-м и 1988-м я был в Москве и присутствовал при агонии советской империи. Я был свидетелем кошмара Бейрута, ужасов Пномпеня. (Долгое молчание.) Всё чаще приходит ко мне мысль, что я обязан был запечатлеть на бумаге виденное своими глазами, вместо того чтобы сочинять романы.
– Как репортёр ?
– Если хотите... Думаю, что смог бы стать неплохим репортёром – смелым и наблюдательным. Смелым не в физическом смысле, потому что, признаюсь вам честно, я трус. Впрочем (задумался), даже в этом я не уверен. Но есть более веские причины, из-за которых профессиональное репортерство было, пожалуй, не для меня. Три факта я непременно превращу в пять историй. Я выдумщик, к нейтральному, точному воспроизведению голой реальности не приспособлен.
– Как бы вы сами определили себя: шпион, ставший писателем, или наоборот?
– Одно несомненно: если бы сбылась мечта 16-летнего Дэвида Корнуэлла (подлинное имя Джона Ле Карре. – А. В.) стать моряком, я, безусловно, писал бы о море, а не о работе секретных служб. Моей удачей стало то, что обычно, и по справедливости, считают великой бедой: утерянное детство, мучительные поиски пристанища, необходимость прятаться, скрывать свои тайны, обретение новых родителей... Но зато это же и позволило увидеть глазами ребёнка английское общество во всей его полноте. Присущие ему страхи, амбиции, шовинизм... Это была анатомия моей страны, с которой сброшена маска.
– Вы допускали, что ваш новый роман может удивить и даже разочаровать ваших верных поклонников ?
– Естественно. Ведь они привыкли к моим героям-шпионам, в которых не грех влюбиться. Вот и сейчас я заставляю их сразу же полюбить моего нового шпиона Теда Манди, как и его друга Сашу. И лишь в 11-й главе читатель догадается, что не так уж всё хорошо и что ностальгировать-то особенно нечего. Превращение – по ходу романа – положительного героя в отрицательного, как оказалось, не по душе не только читателям, но и критикам. Однако и те, и другие, как я заметил, увлечённо дочитывают роман до конца.
– В критике появились осторожные намёки на ваш возраст. Не скажет ли в одночасье кто-нибудь и о вас то, что вы сами сказали о последних книгах Грэма Грина: «Я ужаснулся при мысли, которая раньше не приходила мне в голову: ведь талант может исчезнуть»?
– Конечно, конечно, эта мысль нередко приходит мне в голову. Старость... Реальность, с которой нельзя не считаться... Со временем ты уже не тот, каким был... Дописав роман, я всё чаще пребываю в сомнении: не лучше ли его не печатать, оставшись в читательской памяти таким, каким был в свои лучшие времена? Вот сейчас надо взяться за новый роман, очень хочется, точно знаю – как и о чём. Но... (Долгое молчание.) Не уверен. Я часто думаю о тех великих писателях, как например, Томас Манн, которые создали на склоне лет свои лучшие книги. Иногда я чувствую и себя способным на это, полным сил и энергии, даже более сильным, чем раньше. Иногда... А вдруг не успею закончить? А вдруг сила изменит мне? Адски боюсь провала. Надо подумать.
– Ловушка в том, и вы это знаете, что ваше имя обрекает на успех любую вашу книгу. Какой бы она ни была, её будут издавать.
– В этом и состоит проблема. Тот, кто хоть раз испытал успех, хорошо с ней знаком. После бешеного успеха «Шпиона, пришедшего с холода» сорок лет назад я со страхом передаю издателю каждый свой новый роман. Читатель снисходителен, он простит вам неудачу, рассчитывая на то, что следующая книга его порадует. Ну а когда возраст ставит крест на этих надеждах? Я готов к самому страшному. К тому, что критики и читатели, прочитав «Абсолютную дружбу», скажут безжалостно: «Слушай, старик, с писанием пора кончать, разводи лучше цветочки». Мой предпоследний роман «Стойкий садовник», разоблачающий фармацевтическую мафию в Африке, оказался очень полезным практически. Многие гуманитарные организации прислали мне благодарственные письма. Но в США его встретили весьма негативно, и впервые за мою писательскую жизнь он не имел коммерческого успеха. Полный провал! Надо было извлечь урок, но какая-то дьявольская сила заставила меня и дальше марать бумагу. Ведь всё, что я сказал о Грэме Грине, относится и ко мне самому. Печальнее всего, и это, увы, частый спутник старения, – присутствовать на похоронах своей репутации. Чаще всего это испытывают актёры, у которых не хватило сил смириться с реальностью.
– Как бы там ни было, а имя Грэма Грина всё-таки не забыто, и книги его читаются, как и раньше.
– Вы уверены в этом? Он сделал глупость, не уничтожив старые рукописи. Сохранил их в шкафу на радость наследникам, которые меньше всего заботились о его славе – лишь бы извлечь какой-то доход.
– У вас нет таких рукописей ?
– Слава Богу! Я их все опубликовал. (Смеется.)
– Какой образ Джона Ле Карре вам хотелось бы сохранить для будущего?
– Чтобы помнили о хорошем рассказчике, прожившим в ногу со своим временем. Вполне достаточно, не правда ли?
Источник: http://www.lgz.ru/1105
Тем временем:
... На первых порах им хватало Парижа. Они обследовали Париж вдоль и поперек. И учили французский, пока не заговорили на нем так бойко, что стали ощущать себя заправскими французами. Но все же, знаете, на французском языке по душам не поговоришь. Не получится. И хоть вначале куда как занимательно потолковать по-французски с разумным французом -- а впечатление всегда такое, что француз намного тебя разумней,-- от этого в конечном счете все-таки остается чувство неудовлетворенности. От бесконечно рассудочного материализма французов веет холодом, в конце концов ты ощущаешь за ним пустоту, выхолощенность, чуждую исконному духу Новой Англии. Так решила для себя чета идеалистов. Они отвратили свои взоры от Франции -- и с каким нежным сожалением! Франция не оправдала их надежд! -- Было чудно, Париж так много нам дал! Но со временем -- а время прошло немалое, шутка сказать, несколько лет -- он расхолаживает. Это все же не совсем то, что надо. -- Но ведь Париж еще не Франция. -- Да, пожалуй. Франция и Париж далеко не одно и то же. Франция -- прелесть, совершенная прелесть. Но нам, хотя мы и любим ее, она мало что говорит. Поэтому, когда началась война, наши идеалисты подались в Италию. И влюбились в нее! Италия им казалась прекрасной и трогала их душу сильнее, чем Франция. Она куда ближе подходила к новоанглийским представлениям о красоте как о чем-то девственно-чистом, полном человеческого тепла, лишенном французского материализма и цинизма. В Италии идеалисты словно бы дышали родным воздухом. Кроме того, Италия гораздо больше, чем Париж, располагала к трепетному приятию слова Будды. Увлечение современным буддизмом захлестнуло их с небывалой силой -- они читали, погружались в самосозерцание, сознательно поставив себе целью истребить в душе своей корысть, страдание и скорбь. Они до поры до времени не ведали, что жажда Будды избавиться от страдания и скорби представляет собой тоже своеобразный вид корысти...
